Биография
Паттернизм
sergei_anufriev

Сергей Ануфриев.

Родился в 1964 году в Одессе, в семье потомственных художников. Отце, Александр Ануфриев живущий с 1980 г. в США), в 60-тых годах создал одесскую школу неофициального искусства, развивающую в традициях местного колорита эстетику модернизма. МАТЬ, Маргарита Ануфриева, также была яркой фигурой этого направления, в 80тых годах возглавившая одесский музей современного искусства, а в 90-тых ЦСИ г. Одессы. Именно она познакомила сына с кругом московских концептуалистов, с начала , в 1979 году, позав ему первый номер журнала «А-Я», а затем в начале 80-тых, непосредственно введя его в среду художников.

Читать дальше...Свернуть )

Взгляд в Будущее
Паттернизм
sergei_anufriev
Если Человек создан по образу и подобию Его, то почему человеческий социум не создан таким же, по образу и подобию обители его? Социум столь же далёк от совершенства, как и человек, но для человека он есть наглядность, это - показатель зависимости его от внешних условий,степень его несвободы. Эволюция человека - достижение автономии на всех уровнях, в том числе и образном, что означает способность принимать любую форму и соотноситься с люьым содержанием. Соответственно, Обитель человеческая будет также стремиться к совершенству. Исчезнет структура Власти, необходимой в условиях несовершенства. Условия как таковые станут рабочим материалом для человеческого существа, способного творить новые миры. Социум превратится в Паттерн, телепатически объединяющий сознания бессмертных душ в подлинную жизнь сверхразумных индивидов.
Истинное Бытие - Танец и Песня как явление радости, магическое пресуществление Божественного Восторга и Упоения.
Достижение континуальной автономии является лишь условием гипер-Вселенской Соборности, выражающейся как " музыка сфер" небесного оркестра. Бессмертная душа выражает свободу воли через звук, который есть синестетическая совокупная сущность, наделённая всеми качествами для самостоятельног бытия. Все звуки складываются в Музыку, соответствующую супраментальному ритуалу соборного сверх-бытия.
Полнаая реализация - участие во Вселенском Параде, Небесном Празднике, кои суть непреходящее состояние Высшего Начала. " Вращаться в Высшем Свете" - это проекция подобного участия в наш смертный мир. Высший Свет отличается тем, что его нельзя вращать, ибо он сам есть условие вращения всего. Свет Любви без источника, покрытый мраком Тайны. То, что нам кажется " горизонтом умозрения - это линия магического круга, в котором вращается Мировая Карусель. Механизмом Карусели является Неведомое, скрывающее источник энергии вращения - Горний Свет, или Высшую Любовь, невыносимую для смертного. Непостижимые лучи Любви, пронизывая вращение,
образуют Узор, фрактально развивающийся и претворяющий Музыку, Танец и Песню в архитектонику Вселенной.

Торреро и Ниндзя (автор С.Ануфриев и В.Мбо 2003г.)
Паттернизм
sergei_anufriev
Пришло время размежевать два понятия, которые хотя и совпадают формально, но не имеют одно к другому ни малейшего отношения в части их содержания, происхождения и особенностей существования.

Речь идет о "невидимом искусстве", которое "не оставляет следов". При этом, если "искусство невидимости" - прерогатива мастера (подобно закаленному в ночь полнолуния дзенскому мечу), это вовсе не значит, что для всех остальных оно недоступно. Его внутренний мир устроен на тех же принципах, что и онтологический мир сказки: он впускает в себя каждого, кто хочет войти, но остается закрытым, чуждым и невидимым, если нет бесстрашия, удачи и чудесной помощи.

Но еще, прежде всего, есть такое элементарное (но не простое) условие, как стремление к искушенности. Каждый музыкант знает, что нельзя хорошо играть Моцарта, если ты не играл никого, кроме Моцарта, - потому что есть у него стороны, которые лучше проясняются через Монтеверди и Баха, Бетховена и Брамса, а может быть, даже Стравинского, жившего много позже. В руке неискушенного (по словам Станиславского, любящего себя в искусстве, а не искусство в себе) священный меч становится ничем иным, как средством привлечь к себе Внимание. Исключительно ради самого внимания. Таким образом. Внимание (как первичное условие восприятия), становится целью художественного акта.

Неискушенный до поры превращается в провокатора, уподобляясь мальчику из басни Толстого, ставшему жертвой собственной демонстративности. Меч мастера нужен ему только для позерства. Размахивая таким оружием, он неизбежно зальет все кровью. Его единственное желание - раздразнить.

Вся эта кровь собирается воедино в красной тряпке тореро. Художник-тореро, дразня "быка коллективного бессознательного", в последний момент убирает тряпку, и демонстрирует Отсутствие, но лишь для того, чтобы вскоре продолжить свое, потому что тряпка не уничтожена, а всего лишь выведена из игры и таким способом спасена. Но, спасая тряпку, тореро делает это ценой собственной фигуры, подверженной справедливому возмущению коллективного бессознательного.

Эта ответная волна, этот резонанс, эта пресловутая интерактивность всегда готова сыграть злую шутку с тем, кто тревожит время и пространство не в нужном месте и не в урочный час, стирая его, сводя его на Нет, доводя до исчезновения самую память о нем. Убывая в своем присутствии, тореро прибывает уже в форме ниндзя, то есть метаморфирует в полную свою противоположность.

Три поколения назад сюрреалисты-тореро написали на своем знамени слова Лотреамона: " Это прекрасно, как встреча зонтика и швейной машинки на операционном столе!". Сейчас ниндзя на своем знамени может начертать: "Это прекрасно, как поцелуй хамелеона." Основные качества ниндзя - "Неуловимость и молниеносность" - свойственны поцелую хамелеона так же, как и смертельному удару ниндзя.

Выпад шпаги тореро рассчитан на публику, прыжок ниндзя преследует цель. Жест именитого тореро ждет аплодисментов, действие безымянного ниндзя стремится к незаметности, граничащей с полным отсутствием, но никогда не пересекает эту грань, за которой - тень экстенсивности, путь тупика, водоворот повтора, статика пустоты. Художник-тореро обманывает нас, жеманничает, и этим раздражает. Он крайне демонстративен в своем желании "не показать". Поэтому, рассчитывая на эффект, он добивается аффекта.

Эффективность ниндзя есть следствие его интенсивности. Импульс, излучаемый им, просто не успевает остыть и замедлиться до уровня демонстрации, а потому не может быть замечен. Доминирующий в девяностые годы постулат "Пацан сказал -пацан сделал", предполагающий оправданный аффект, пройдя через промежуточное состояние "Пацан сделал, но не сказал", означающее действие ради действия, эволюционировал в необходимость определенного формата и теперь может быть выражен формулой "Но не сказал пацан", скрывающей от посторонних глаз сам момент действия и требующей выбора единственно возможных места и времени для любого высказывания.



Продолжение "Бронзового пешехода"
Паттернизм
sergei_anufriev
Азия спрятался за спину своего нового покровителя и затаился. А Пушкин сгреб в охапку вялое тело Пиздочесова и, ни слова не говоря, устремился на воздух, хрустя осколками стаканов и разбитых музыкальных инструментов. Охранник, с лица которого так и не сошла глупая улыбка, подчеркнуто вежливо попрощался с гостями, восторженно провожая глазами Пушкина, несущего под мышкой несчастного пьяного художника.
Когда процессия дошла до Малофейки, Поэт опустил Пиздочесова на землю и снова спросил:
- Ну где твоя обезьяна-куратор? Уж он-то нам точно скажет, у каких чеченов моя трость!
- Ему можно по-сотовому позвонить, - промямлил трусливо Коля, и посмотрел на Азию. Тот с готовностью достал телефон и спросил номер, хотя сам прекрасно его знал. Пиздочесов продиктовал. Пугаев дождался ответа и вкрадчиво заговорил:
- Витя? Привет. Извини за поздний звонок, но дело, можно сказать, государственной важности. Нам нужно срочно встретиться. Да, прямо сейчас. Старик, я тебя когда-нибудь беспокоил по-пустякам? Ну вот. Ты где сейчас? Отлично. Никуда не уходи. я сейчас буду.
- Так! Удача! Он тут рядом, в клубе ;Вьетнамский парашютист Дык Чо. Пять минут пешком.
И вся процессия тронулась к Кидай-городу, и дальше - вниз, по направлению к Подлянке.

Тем временем Шорохов с Пудровым, пристроившиеся в хвост кавалькаде, пытались выяснить обстановку, совершая беспорядочные звонки по сотовым. Неожиданно они увидели, как наездницы впереди перешли с шага на галоп. Журналисты также прибавили газу и вскоре уже ехали по Дикарке в сторону Кидай-города. Возле памятника Киряллу и Неходию верховые внезапно встали в каре, повинуясь древнему инстинкту, развитому во всадниках не меньше, чем в лошадях.
- Смотри, смотри!.., - закричал Пудров, увидевший в этот момент из окна машины Пушкина, сопровождаемого уже привычным эскортом морковских фриков, брезгливо несущего на вытянутой руке согнувшегося от страха несчастного Обезиано. Поставив куратора в центре площади лицом к храму, Гений прогремел:
- Ну что, жалкий интриган! Указывай злых чеченов, коим ты, недостойный сын отца своего, Священную трость отдал!
Обезиано, затравленно озираясь на застывших в каре всадников, и обступивших его Азию, Бандеру, Чердакского и других, вдруг запричитал женским голосом:
- O, Mama mia! Escusi, seniore! Пощадите, люди добрые!
- Трепещи, басурман! Пришел час истины! Искупи правдою страшное преступление свое! Отвечай!!!
- Ой-ой-ой-ой-ой! - заскулил Обезиано, закрыв лицо руками,-
- Они же меня убъют, Александр Сергеевич!
- А кто этот карлик? Ты его знаешь? - спросил Пудров у Шорохова, с интересом наблюдая из окна автомобиля разворачивающийся спектакль.
- Да это Обезиано из фонда Шороха, он еще журнал МЖ издает. Старая гвардия искусствоведов в штатском...
- Понятно. Если я правильно понимаю ситуацию, это именно он трость увел, а потом чеченам отдал. А зачем она им нужна? Для шантажа? Или же это разновидность террора?
- Ой не знаю Димочка, я вообще свом глазам поверить не могу! А ты тут этак здраво рассуждаешь! Это просто удивительно!
- Эх, интервью бы взять... - мечтательно промычал Пудров - ...Позвоню, пожалуй, закажу съемочную группу... Но, с другой стороны, можно и не успеть, а то Пушкин-то наш на расправу скор, как я погляжу...
Тем временем приближалась развязка... Вся толпа двинулась вслед за грозным памятником в сторону Праздной площади, сопровождаемая конниками. Процессию замыкал автомобиль, в которм сидели Пудров и Шорохов. Обезиано, рыдая, бежал, позорно привязанный к хвосту лошади казачьего атамана.
Когда процессия дошла до Праздной площади, всадники снова встали в каре, а казаки, спешившись, повели Обезиано прямо к Лобку - старинному морковскому месту публичных наказаний...
Два здоровенных пышноусых казака держали виновника скандала с обеих сторон, а третий, маленький, но жилистый и прыткий, внушительно поигрывал, прищелкивая, нагайкой.
Пушкин утвердился напротив, и, на этот раз, тихо и задушевно вопросил:
- Где трость, милейший?
Обезиано вжал плечи и затрепетал в мощных казацких руках:
- Пожалуйста! Ну, пожалуйста! Не бейте! Только не бейте! Я все, все скажу! Трость я отдал Чулпан Залаповой, а она вместе с Владом Бабло отвезла ее заказчику.
- Ну и где сейчас эти негодяи? - прорезался ушедший было в тень Азия.
- Кажется, в ресторане Канибал на Трупной площади. Там сейчас презентация. Свежее мясо... Все олигархи собрались...
- Хорошо. Найдем. Александр Сергеич, а что с этим делать будем? - Азия указал на дрожащего Обезиано.
- Делайте что хотите. Мне спешить надо. Рассвет уж близится, а трости-то все нет...
- Выпороть его! - взвизгнул бабий голос из толпы.
- Пороть! Пороть! - зашумели все вокруг.
Казаки не заставили себя долго ждать. Важно кивнув, атаман дал знак маленькому казаку с нагайкой, тот изготовился, двое здоровых ловко сдернули с горе-куратора брюки.
...И засвистела нагайка, заверещал Обезиано, зашумела одобрительно толпа на Лобке...
Пушкин же со свитой был уже в начале Зверской, откуда они свернули на Нетленку и быстро двинулись в сторону Трупной.
А в ресторане Каннибал, который славился отсутствием цен в меню и еще тем, что там, по слухам, не подтвержденным, впрочем, хозяевами заведения, подают иногда человечинку, вовсю царило веселье. Столы ломились от яств, а обилие бриллиантов на шеях сплошь декольтированных дам слепило глаза до боли. Все мужчины были в смокингах, кроме Влада Ландышева-Бабло, щеголявшего в шотландском килте и рваной футболке с надписью Бабло побеждает зло! Разнюханный Влад, вальяжно развалившись на креслах, красочно описывал бледному от кокаина Умату Швабраилову, как недавно случайно спалил квартиру Абрама Борисовича Балалайского, на оформление которой было потрачено миллион таллеров.
Слово миллион Влад произнес с почти религиозным восторгом. Внезапно у входа в ресторан послышался страшный шум - это подоспевшие амазонки неистово молотили цепями наглую охрану, осмелившуюся преградить дорогу самому Пушкину. Через минуту проход был свободен. При виде фантастического зрелища на килте Ландышева проступило мокрое пятно - Влад обоссался. Впрочем, остальные присутствующие испугались не меньше. Умат Швабраилов выронил изо рта толстенную сигару, а Чулпан Залапова, обычно ведущая себя с достоинством царицы Тамары, залезла под стол.
Впрочем, этот маневр не ускользнул от цепкого взгляда Азии.
- Знает сука, где трость зарыта! - торжествующе завопил Пугаев.
Войдя в раж, он подбежал ближе и одним движением перевернул уставленный закусками стол. На пол посыпались бутылки и тарелки, а на голову несчастной Чулпан каким-то образом опрокинулось целое ведро зернистой икры.
По смуглому лицу прекраснейшей из дочерей Азербайджана потекли густые черные потоки, переливающиеся в свете свечей и старинных хрустальных люстр. Чулпан рефлекторно слизала дотекшую до уголка рта первую струйку и круглыми от ужаса глазами посмотрела на Пушкина.
- Хороша ты, царица Шемаханская, хоть и мала зело, - широко улыбнулся памятник впервые за эту ночь.
- А ну-ка вы двое, подите-ка сюда! - и Александр Сергеевич, (как знал!), пригласил жестом бывших тут же Фрикаделькеса и Трояицкого.
- Давйте, друзья, слизывайте! - сказал памятник и задорно засмеялся.
Двое приятелей не стали тратить время на обсуждение приказов абсолютного авторитета, и стали проворно и с видимым удовольствием слизывать икру. В продолжении этого сомнительного перфоманса Залапова лишь фальшиво и неуверенно улыбалась. Посмотрев на это зрелище слегка прищурившись и немного отойдя, как художник, оценивающий картину в процессе сотворения, Пушкин продолжил допрос:
- Где трость?
Было видно, что Александр Сергеевич в высокой степени осознал силу и характер власти собственного имени над умами людей, и вследствии этого, не тратя времени на лишние словесные доказательства своей аутентичности, стал говорить кратко и конкретно. Внезапно Залапова тихо заговорила:
- У доверенных людей... В гостинице Мынск на Зверской... По-моему...
Вылизанная начисто Чулпан была бледна. Трояицкий и Фрикаделькес молча застыли сзади. Воцарилась немая сцена, чем-то похожая на финал пьесы Гоголя Ревизор.
Первым нарушив общее оцепенение, Пушкин нежно подхватил тшедушное тельце девушки и неожиданно легкими шагами направился к выходу, как какой-нибудь dandy, делающий променад по Елисейским полям.
- Aurevoire, medamme a monseniors!!! -деловито попрощался Александр Сергеевич и исчез. За ним устремилась вся его свита, включая конных милиционеров, казаков и амазонок.
Сразу после ухода необычных гостей в ресторане погас свет и наступила жуткая, почти невероятная тишина.
Едва не наступая на сонных голубей, Пушкин крупно и заметно зашагал по Буквальному кольцу в сторону Пушкинской площади. У поворота на Зверскую он остановился и посмотрел в небо. Видимо, раздумав штурмовать гостиницу, Гений резко повернулся и направился к постаменту, рассеянно выронив Чулпан. С улыбкой Сфинкса Поэт поднялся на постамент и застыл там в позе спокойной устремленности. В тот же миг из облаков прорезался первый луч предрассветного солнца.
Уже на утро вся Морква бурлила, обсуждая сенсационные события прошедшей ночи. Мэр лично проехал утром по всему маршруту шествия памятника и даже приказал снять сомнительную растяжку на Трупной площади с рекламой общества Инопланетяне против Иисуса. Телевидение, радио и газеты захлебывались в обсуждении версий и слухов. Азия стал несомненным центром общественного внимания. В это день он дал более пятидесяти интервью различным медиа. Причем окончательное его резюме было такое:
Уж Пушкин порядок наведет, не сомневайтесь!
Все вероятные виновники были арестованны, кроме сбежавшей Залаповой и Влада Бабло, ожидавшего прихода оперативников уже в стационарном отделении психиатрической больницы в состоянии крайнего возбуждения, постоянно восклицая: Пушкин - это я! Гостинница Мынск оказалась в плотном тройном кольце спецназов, милиции и войск. Штурм начался в десять и уже к полудню подтянулись танки. Но морковская цитадель чеченов не сдавалась. Несмотря на подоспевшие вертолеты, штурм явно захлебывался.
В то же время издатель журнала Гиацинт Саша Алеут сидел в редакции и читал вслух своим сотрудникам открытое письмо в газету Литературная жизнь Тамерлана Старикова , патриарха петропольского нового классицизма:
Дорогие морковские друзья прекрасного! Не бойтесь, ибо пробил час Великого освобождения! Сам Пушкин сошел с пьедестала и начал борьбу за попраную проклятыми актуалистами Великую Святыню - Красоту! Видно и вправду допекло нашу культуру до самых печенок, раз, подобно медному Петру из своего бессмертного произведения Великий Пушкин поднялся на Святую битву. Доколе еще терпеть нам, братья, чудовищное засилие шизофреников, фарцовщиков и предателей в нашем искусстве?
Выгнать это племя поганой метлой из храма Прекрасного - наша задача! Пушкин с нами!
Алеут молча встал, и тихо и внятно произнес: Началось. И действительно - началось! Жизнь людей в городе стала совершенно неуправляемой. Утром на работу пришли единицы и народ праздно болтался по улицам и зависал на площадях, не переставая обсуждать последние новости. На Пушкинской площади собрались тьмы и тьмы, с интересом рассматривая как ни в чем не бывало стоящий на своем месте памятник, с той же утренней улыбкой на устах и по-прежнему без трости. Площадь обрастала проводами и телевизионным оборудованием, как осенняя полянка паутиной. Многие отмечали очередное изменение позы Пушкина, излагая различные трактовки новой метаморфозы. Газеты пестрели броскими фразами:
Грандиозная мистификация с применением новейших виртуальных технологий ( Изверстия)
В ответ на вопрос нашего корреспондента о его мнении по поводу происходящего писатель Виктор Пельменин немногословно заметил: Подождите... Это только начало! На тот же вопрос другой писатель Владимир Воронин ответил: Если бы не толпа, я был бы уже с Пушкиным! А так... Неохота... Да и семья требует внимания... Нам также удалось связаться с Павлом Попперкорном - автором (вместе с С.Порнуфриевым) нашумевшего романа Офигенная у львов масть. Писатель находится в Адис-Абебе на родине Ганнибала, предка А.С.Пушкина. Попперкорн был также краток: Я ждал этого момента всю жизнь! (взято из газеты Ананасы и рябчики).
В своем интервью Петр Пугаев (Азия) заявил: Пушкин выебет всех... Даже чеченов... (Еврорадио-1)
Арсений Трояицкий: Да, я слизал всю икру с лица гражданки Залаповой, без единой тени сомнения, ведь мне приказал это сделать сам Пушкин... (Псюч;)
Я лично не видел, как пороли Обезиано, но крики были слышны далеко за пределами Праздной площади... П.Пугаев (Азия) Гом.
Тем временем осада Мынска продолжалась с переменным успехом. Непонятно откуда у небольшого отряда Магомеда Пушгаева взялось столько боеприпасов и оружия - они бешено отстреливались и густо забрасывали гранатами бесстрашных штурмовиков в черных обтекаемых шлемах. Район, прилегающий к гостинице, пылал и дымился. В Мынске не осталось ни одного целого стекла, черные дыры окон изрыгали огонь пулеметов и гранатометов, как пасти дракона с бесчисленным количеством голов. Приближался вечер. Пугаева, уже как официального посредника при переговорах с памятником, привезли на Пушкинскую площадь в бронированном мерседесе. Его сопровождала охрана и депутат Госдумы, специалист по Чечне Юрий Чикатилин. За непроницаемыми стеклами авто в тишине кожаного салона они вполголоса беседовали:
- Петя, будь очень осторожен... Тщательно следи за базаром...
Помни, судьба скольких людей у тебя в руках, или точнее на языке...
- Не пугай, Юра. И так до смерти запуган... Ну, С Богом!
- С Богом, Петенька!
Охрана и милиция расчистили пространство вокруг памятника, и Азия в отлично отутюженном специальной гладильной службой Госдумы костюме, без компьютера, но с цифровым диктофоном во внутреннем кармане пиджака, встал у памятника, неловко переминаясь с ноги на ногу в свете софитов. Стемнело. Пушкин тихонько опустился на четвереньки и спрыгнул с постамента.
- Снова вы, милейший? Г-н Пугаев, если не ошибаюсь? Прекрасно выглядите.
- Спасибо, Александр Сергеич.
Азия быстрым взглядом придирчиво осмотрел себя с ног до головы, стряхнул пушинку и приосанился.
- Батюшки! А народу-то! Ну-ка, пропустите, люди добрые. Нам по делу надо. На штурм идем. Как чечены, г-н Пугаев? Не сдаются?
- Не сдаются, Александр Сергеич. Осаду ведут уже с десяти утра.
- Ну что-ж! Придется, как у вас говорят, собирать свою бригаду...
Пушкин остановился, запрокинул голову, закрыл глаза на полминуты и после этого спокойно заявил:
- Сейчас все они явятся сюда. Коллеги по цеху.
- Кто? - спросил Азия
- Сейчас увидишь.
Первым пришел памятник Маяковскому, который, проходя мимо Мынска, успел бросить на ходу тяжелым басом ведушим осаду военнослужащим: Продержитесь еще пару минут, братки... Я вернусь!
- Маяковский встал перед Пушкиным во фрунт, отдал честь и отчеканил: Служу поэзии!
- Вольно, mon cher, - слегка смутившись военного стиля коллеги, ответил Поэт.
Спустя минут пять появился, запыхавшись, Лермонтов, пробежавший весь путь от станции метро Красная Рвота. В одной его руке был дуэльный пистолет, а в другой обнаженный палаш. Он просто молча кивнул собравшимся и встал в один ряд с Маяковским. Потом пришли оба Гоголя - тшедушный из садика и здоровяк с бульвара. И тот и другой были настроенны весьма агрессивно, рукава у них были засучены, а знаменитые плащи были переброшены за плечо с одинаковой у обоих стороны. Следующими появились Грибоедов с Чистотрудного и Есенин со Зверского. Последний был явно пьян и настроен хорошо подраться. Не дожидаясь других, бригада двинулась на Мынск. При виде уверено идуших напролом памятников, обе стороны как по команде прекратили стрельбу. Пушкин воспользовался заминкой и повел своих ребят в атаку. Дисциплина в рядах памятников была идеальной. Передвигаясь аккуратными перебежками, как тшательно натренированные спецназовцы они быстро пробрались в здание. Через некоторое время можно было увидеть множество одинаково одетых боевиков, выбрасывающихся (или выкидываемых) из окон. Из одного из проемов свисал изрещеченный пулями огромный портрет Бен Ладена, Лермонтов в ярости сорвал его и начал чудовищно ругатся по-чеченски. Впрочем, через пять минут в здании и вокруг уже никто не мог понимать поэта - под прикрытием бригады памятников спецназ вошел в здание и перерезал всех чеченцев, не вылетевших из окон. Битва была окончена. Один из военнослужащих, отыскавший трость в лабиринтах горящей гостиницы, торжественно преподнес ее Пушкину, и смущенно попросил у него автограф. У выхода, переминаясь с ноги на ногу, стояли бронзовые опоздавшие - Высоцкий и Окуджава. Никем не замеченые и не учавствовавшие в битве, оба поэта чувствовали легкое смущение. Не получив ответа на просьбу об автографе от Пушкина, военный с надеждой повернулся к невезучим бардам и попросил: Может хотя бы вы? Они тут же расписались на обрывке самодельного плаката с надписью :Пушкина на царство!
И тут случилось уж совсем не лезущее ни в какие ворота событие. На поле битвы появились два новых бронзовых Пушкина, и оба с женами.
Пушкин с Пушкинской придирчиво осмотрел клоны и вскользь заметил:
- А я-то всегда считал Опекушина скучным педантом. Да по сравнению с вами, друзья, его творение - просто шедевр! А Натали!... Бог мой!...Что одна, что другая!
Обе пары, перебивая друг друга, принялись обсуждать своих горе-творцов, причем было сказано немало язвительных и крепких слов. Натали ростом поменьше заплпкала, а вторая не переминула желчно заметить: Фи! Александр, ты комичен даже в своей посмертной славе! Пушкин сделал вид, что не заметили последней колкости, и торжественно изрек:
- Однако, господа! Дело сделано! Трость снова в моих руках, и я благодарю всех, кто помог мне в этом. Mersi boku! Я возвращаюсь обратно на постамент, и потому осмелюсь предложить вам, уважаемые близнецы и вам, коллеги последовать моему примеру немедленно, чтобы покой и привычная беспечность снова вернулись на улицы этого странного города. Дисциплинированно и скупо попрощавшись друг с другом, памятники молча разошлись по постаментам, и в Моркву вернулась обычная реальность, а вслед за ней и новое утро... Народ безмолвствовал....

Бронзовый пешеход
Паттернизм
sergei_anufriev
Бронзовый пешеход Авторы : Сергей Ануфриев и Саша Свет , 2003г.

Когда Солнце в густой предзакатный майский час теряет свой первый волшебный зеленый луч, мир вздрагивает. Чувствуется, - ушло вдохновение, и разложение белого света на спектральный пасьянс продолжается уже безо всякой радости, как будто в мистическом сумеречном трансе. Так наступает вечер, сулящий путешествие по лабиринту огромного города в Царстве Ночи. В такие моменты Морква раскрывает свои объятья беспокойным людям, вновь и вновь испытывающим судьбу, не осознавая тех сложных и необъяснимых механизмов, которые ею движут. И чудо случилось. Чудо странное и ужасное.
Пробегая по Зверской улице, модный морковский fashion-фотограф Вова Фрикаделькес ловким, наметаным взглядом неожиданно отметил какую-то странность в привычном пейзаже.
Он невольно остановился перед памятником поэту Пушкину, прикованный к месту внезапным открытием. Поразившей его странностью было таинственное отсутствие трости в правой руке гения. Но это было еще не все. Сама поза стоящего и выражение его лица изменились. Пушкин теперь стоял со скрещенными на груди руками, грозно нахмурясь. " Подменили, гады, памятник!" - подумал Вова. Однако присмотревшись, заметил, что зеленая патина и даже засохшие потеки голубиного помета на прическе Александра Сергеича остались прежними. Рука Фрикаделькеса невольно потянулась к камере, как рука опытного оперативника тянется к кобуре при виде объекта преследования. Но камеры не было - Вова уже давно, как стильный человек и профи не носил ее с собой во время променада. Да и сама камера стоила, пожалуй, едва ли не больше ее обладателя. Тогда Вова снял с пояса сотовый и стал лихорадочно листать встроенную телефонную книжку, ища того, кому первому он сообщит сенсационную новость. Неожиданно запищал зуммер звонка и на дисплее высветилось имя Арсения Трояицкого - известнейшего морковского светского льва и главного редактора журнала Sexbomb.
- Ну ты где, Вова? - донесся из эфира едкий уксусный голос редактора.
- Слушай, Арсений, - исступленно задышал в трубку Фрикаделькес, - слушай! Я... Я тут такое сейчас обнаружил...
- В самом деле? - иронично спросил Трояицкий, отметив про себя нехарактерное возбуждение, напор и сбивчивость речи флегматичного и рассудительного Фрикаделькеса.
Что, красивая девушка попалась? -
- Да ты что, какая девушка? ПУШКИН!!! - возопил Вова.
- Да, Пушкин - неплохой поэт, - хладнокровно заметил Трояицкий.
- Да, Да! Но я не о самом Пушкине, я о памятнике на Зверской.
- И что же с случилось с б-бедолагой?
- Полный пиздец! То ли его подменили, то ли он сам...
Тут Фрикаделькес осекся.
- Да-а! Странно... Ты вообще-то сам как? Выпил? П-покурил? Влюбился? - принялся гадать дотошный Трояицкий.
- Лучше жми сюда - сам все увидишь!
- Ну смотри, если врешь - заставлю садо-мазо снимать. - съязвил редактор.
- Старик, я, правда, не шучу! И главное - вокруг полно людей и никто не обращает внимания! Но это - дело времени, через несколько минут здесь толпа соберется - не протиснешься!
Вова оказался прав. Когда Трояицкий подошел к месту происшествия - площадь уже была полна народу.
Брезгливо проталкиваясь сквозь толпу, Арсений нащупал во внутреннем кармане портативную цифровую видеокамеру. Подняв камеру над головой, он, не глядя, насколько возможно плавно поворачивая ее справа налево, произвел короткую съемку и протиснулся назад - за пределы толпы...
Слегка отойдя, он просмотрел отснятые вслепую кадры и удивленно присвистнул. Увиденное не оставляло никаких сомнений. Трояицкий тотчас же позвонил Фрикаделькесу:
- В-вова. Я все видел. На мониторе своей видеокамеры. Ты где? Я тебя не вижу.
- Я возле второго фонтана.
- Стой там, я сейчас подойду.
Через пару мгновений приятели уже встретились и отправились в ресторан "Хашишин", где за чаем и сладостями продолжали обмениваться свежими впечатлениями.
- М-много странного я видел..., - вновь и вновь просматривая отснятые кадры, задумчиво и степенно размышлял вслух Трояицкий, - ... но чтоб такое... Главное, ты представляешь, Володя, что сейчас начнется?
- С трудом! Ведь это не поддается никакому анализу... Ну, предположим, - трость могли отпилить. Но кто фигуру подменил? Это какая-то чудовищная мистификация! - уже спокойно, вполне в духе рассудительного и ироничного Трояицкого, резонировал Фрикаделькес.
- Интересно, а власти уже в курсе? Слушай, а давай-ка я сейчас Шныркому позвоню.
Лицо Арсения приняло ответсвенное и сосредоточенное выражение, передавшиеся тотчас и его чуткому визави. Через минуту он уже беседовал с министром:
- Добрый день, Михал Игнатич. Как вы? Рад за Вас. У меня все отлично. Вы уже слышали?... Про Пушкина?... Вот как?... А по какой программе? Даже так?... Сам Утин? Прямо сейчас? Хорошо, я попозже еще перезвоню.
- Что, неужели все уже знают? - растерянно спросил Фрикаделькес
- Представляешь, Вова, сейчас сюда, на Пушкинскую все правительство в полном составе п-приедет. Сам Утин, министр внутренних дел Загрызлов, мэр Лошков...
- Круто! Давай тогда пока из "Хашишина" не выходить. Лучше из окна посмотрим... Можешь вообразить, что тут начнется?
Стремительно темнело. В очках Фрикаделькеса сияли отражения огней вечерней Морквы, преломленные в стеклах витрины ресторана, по ним пробегали сполохи автомобильных фар, искры галогенного света в зареве неоновых реклам и прочие городские случайности. И в свете случайного наростало неотвратимое.
А в это же время по Зверской улице из аэропорта" Жеребятьево -1" несся на желтом такси гость из Северной столицы - Петр Пугаев по кличке "Азия" - известнейший светский персонаж и художник-провокатор, популярный в прошлом киноактер, снявшийся в заглавной роли в культовом фильме восьмедисятых режиссера Сергея Айлавьева "Касса", и направлявшийся к французскому издателю и коллекционеру средней руки Пьеру Гроше, в квартире которого обычно останавливался во время визитов в Белокочанную. Но быстрый художник все же не успел проскочить Пушкинскую площадь - она была уже перекрыта милицейскими кордонами. Желчно покашляв, Петр расплатился с водителем и покорно поплелся пешком со всеми вещами, благо идти было уже недалеко... Внезапно откуда-то из центра площади во все стороны волнами понеслись все усиливающиеся крики мужчин и визги женщин, перекрываемые милицейскими сиренами и гудками машин. Прямо на Петра бежала коллосальная толпа, сметая все на своем пути... На бегу люди падали, цеплялись за парапеты, скатывались в подземные переходы. Трещали опрокидываемые ларьки, стойки с цветами и газетные киоски. Петр замер в тревоге, слившись с фонарным столбом, прижав к груди Samsonite с laptopом, с ужасом вглядываясь в безумное лицо толпы... Неужели опять хуйнули на Пушке? Ведь недавно же было... - растерянно подумал Пугаев. Как обычно во время сильного стресса, мысли Петра потекли замедленно, повисая клочками в ночном небе его сознания, путаясь в троллейбусных проводах чувств.
...Открыв глаза, несчастный художник-провокатор обнаружил, что площадь пуста, а прямо на него надвигается огромная бронзовая фигура Поэта, звуки шагов которого гулко разносились в пустом пространстве. Петр, не отличавшийся, вообще говоря, особенной храбростью, задрожал как осиновый лист...
-Ты кто будешь? - прогремел в ночном небе бронзовый голос:-... Холоп ты, или человек благородного звания?
Азия некоторое время подумал, затем сквозь стук зубов проговорил: " Я? Я - просто человек... Художник я... Из Петрополя... А Вы? Вы, что... Пушкин?"
- Александр Сергеевич, - несколько церемонно представился Поэт.
- А я... Это... Петр я... Анатольевич, типа... Пугаев...
- А-а-а!, зловеще протянул Пушкин, - Художник... Ты то мне, батенька и нужен! Нут-ка признавайся шельма, кто из собратьев твоих негодных мою трость намедни отпилил, нечестивой забавы ради?
Некоторое время Петр судорожно пытался расшифровать слова поэта, но не смог и пролепетал:
- Простите, Александр Сергеевич, я ничего не понял...
- Понял ты или нет, а воров ты мне найти поможешь! Чую,знаешь ты их... Ты человек светский, так ведь?
- Ну... да... Все мы советские люди...
Внезапно сознание Пугаева прояснилось. Он разом припомнил все свои встречи со знаменитостями, и понял, что наступил его звездный час. Завтра обо мне напишут все газеты мира! - вспыхнула в мозгу суетливая мысль, но тотчас же погасла, подавленная величием текущего момента.
Пушкин печально и встревоженно заговорил:
- Пойми ты, невежда, что трость моя - непростая. Таких в мире только три штуки. А эта трость - Великий Жезл Поэтического Вдохновения! В нем - все волшебство прошлой, нынешней, и будущей русской поэзии заключено. Ежели такая вещь в руки людей негодных попала, то от этого в мире великое зло может приключиться! Осознаешь ли ответственность свою?
- Осознаю...- жалобно просипел Азия.
- Присягаешь ли к служению великому?
Пугаев торжественно возложил правую руку на laptop (за неимением Библии), и весь дрожа, произнес:
- Присягаю.
Tres biennes, - неожиданно повеселел поэт, - веди меня, дружок, а то я теперешней Морквы не узнаю. И поживее - ведь мне, в нынешнем моем положении, лишь по ночам гулять можно...
- Простите, Александр Сергеевич...,- тихо произнес Петр, невольно косясь на внушительные бронзовые кулаки Поэта, - ...Вопрос можно? Почему Вы решили, что трость украли именно художники?
- Да ведь я их разговор-то нечестивый хорошо слышал. Не все понял, правда... Много слов новых... Но общий смысл уяснил вполне. Так что подумай хорошенько, кто бы это мог быть, потому что имен их поганых из разговора было не понять...
В голове Пугаева стали всплывать полузабытые файлы московских акционистов, с многими из которых (пожалуй что, со всеми), он был лично знаком. Азия стал сходу перечислять:
- Так... Ну, конечно, Пернер... Потом - Компромати, Тер-Обгавнян, Олег Суслик, Обоссовский... Немогутин? Этот вряд-ли. Вроде он в Америке. Но главное - кто у них куратор? Скорее всего Бельман. А может - Обезиано или Володя Барбосенко... Или Бакшиштейн... Петр снова задумался.
- А вдруг, это Коля Парашенко нарыл бабла и нанял каких-нибудь пидарасов-отморозков?...
Азия вспомнил, как в юности они шалили с Порнуфриевым, тогдашним соратником по концептуализму, и в невменяемом кураже, совершив чудеса акробатики,сорвали целку Стальной Леди, - забравшись на знаменитый Мухинский памятник, оторвали дверь, находящуюся между ног у Колхозницы, и унесли ее в грохочущий мир современного искусства, обнажив зияющие недра сакрального.
- Вот если бы она свою целку искать начала - тогда бы я уже давно пиздой накрылся! - тревожно подумал Петр, машинально сканируя взглядом далекие звезды. Он преданно посмотрел на Пушкина и вкрадчиво произнес: "Александр Сергеич, вы только не волнуйтесь... Мы этих гадов из под земли вынем... Подумать только... На Солнце русской поэзии покусились, козлы вонючие!" Последняя фраза была произнесена с некоторым надрывом, и потому показалась фальшивой, но Петр не смутился, и продолжал уже спокойнее: "Сейчас... Сейчас... Я только пару звонков по-сотовому сделаю..." Сначала он было подумал позвонить знакомым московским бандитам - попросить у них бронированный джип с вооруженной охраной, но тут же догадался (всегда был сметлив), что бронзовый пешеход попросту не поместится ни в какой джип, да и вооруженная охрана ему явно ни к чему - такой сам любого тяжеловеса в пюре сотрет! Поразмыслив, Петр решил позвонить старому приятелю Саше Лихо, по прозвищу Бандера.
Голос Бандеры напомнил Азии о действительности.
-А-а, Петруха, приехал-таки? Забегай давай, мы тут съемку делаем! Ты один?- кричал возбужденно Бандера сквозь тусовочный шум.
- Да мы с Пушкиным... - стараясь говорить небрежным тоном, ответствовал Петр, - ...Трость его ищем. Понимаешь, старина, эти гады-актуалисты у него трость спиздили! А кто, неясно...
- Ты что, Азиатыч, опять обкурился? Какой, на хуй, Пушкин? Какая трость? Что ты мелешь?
- Ладно, Бандера, не пизди! Сам все увидишь. Мы скоро будем. Тут в связи с этой хуйней весь город перекрыли! Но мы с бронзовым прорвемся!
И странная пара двинулась по бульвару. Впереди вприпрыжку бежал оживший, как после противостолбнячного укола Пугаев, а за ним мерным шагом шествовал бронзовый пешеход. Вскоре они уже завернули в крохотный дворик в начале Замшелого переулка. Там вовсю кипела жизнь странной Бандеровской компании - разодетые в яркие тряпки молодые люди и девушки во главе со знаменитой на всю Моркву, сумашедшей старушкой пани Хроней, в боа из страусиных перьев и мини, обнажавшей ее старушечьи рыхлые ножки в склеротических сосудах, водили хоровод в пространстве дворика, а пара фотографов все это безобразие безостановочно снимали. Бандера был тут же, и руководил всем этим хаотичным действом, беспрестанно матерясь. Тут же находилась и трансритуальная группа "Ананербе" в составе ее бессменных руководителей - Васи Лузгина и его супруги Нюры Семечковой. Они, контрастируя с общим весельем, мрачновато шаманили поодаль. Залезший на дерево круглолицый поэт Леша Чердакский, похожий то ли на девочку, то ли на старушку, чудовищно завывая, декламировал стихи. Появление Бронзового Пушкина произвело нечто вроде взрыва. Сначала поэт Чердакский упал с дерева. Вслед за этим, еще недавно веселая компанийка, сбилась в кучку, затравленно разглядывая бронзового великана и торжествующего Пугаева. Один только Бандера не растерялся, и подойдя поближе, как мог бодро сказал: "Ну что, Азиатыч, знакомь..."
- Пушкин.
- Бандера.
- Очень приятно.
- Взаимно.
- Слушай, Саня..., - нарушил неловкость необычного знакомства Пугаев, - ...Как думаешь, кто бы мог у Александра Сергеича трость помыть?
- Чего-то я такое слышал... Вроде как Кобылина с Оборзеевой долгое время ходили - хвалились, что вот, типа, готовится грандиозная акция, от которой вся Морква должна охуеть, что такого еще не было никогда, ну, и так далее...
- А кто акцию готовил? Чего они об этом-то говорили?
- Да они чего-то мутили-мутили, да толком ничего не ясно было... Да ты сам что-ли не знаешь, кто это мог сделать? Этих отморзков-то по пальцам пересчитать...Пернер этот задроченный, Компромати, мать его... Суслик...
- А где их сейчас найти можно?
- Может они в клубе "Ногти" ? Или в "Бяках" ?
- А может, и в "Кулебяках"? - подала голос Нюра Семечкова.
Тут маленький Чердакский, вспомнив о том, что он здесь единственный (кроме Пушкина, конечно) поэт, выбежал, хромая, вперед и прокричал:"Я! Я могу проводить! Александр Сергеич, мы ж для Вас все что угодно... Когда хотите..."
Азия, ревниво зыркнув на Чердакского, сказал:
-...Когда хотим?! Да ты хоть понимаешь, как это для нас важно?! Пошли быстрее!
- Да, дело превеликой важности... - задумчиво произнес Пушкин,
- Ежели моя трость пропадет, уж ни один поэт русский впредь не сможет написать ни строчки!
Чердакский взволнованно сглотнул. С этими словами Солнце Русской Поэзии развернулось и тронулось с места, невольно увлекая за собой пеструю кавалькаду фриков, подобно комете, горделиво несущей свой пышный хвост по Космическим просторам.
...Андрей Шорохов, культовая фигура российского телеэкрана, стоял рядом с коллегой, Димой Пудровым, среди необозримой толпы, перед пустым постаментом, с которого еще вчера Пушкин обозревал наше темное царство. Они впитывали каждое слово президента:
- Невозможно поверить, что кто-то оказался способным на такой беспрецендентный цинизм, на такую ненависть к культуре, к цивилизации, к людям и их святыням..., - тихо и сосредоточенно говорил президент Утин со скорбным и слегка расстерянным выражением лица, - ...Подумать только! Посягнуть, можно сказать, на самое главное... На святое... Мы уже встречались с представителями, так сказать, силового блока... Все единодушны во мнении, что это - беспредел! И мы, я имею в виду, все общество, положим этому конец. Мне уже доложили, кто, предположительно, причастен к этой темной истории. И я вас уверяю, не один из этих, с позволения сказать, врагов культуры и прогресса, не уйдет от возмездия...
Шорохов, вполголоса обращаясь к Пудрову, заметил:
- Слушай, а ведь Пушкин в виде Годзиллы - вот это сюжет! Нарочно не придумаешь... Как думаешь, чем вся эта история может кончиться?
- I have no idea..., - важно и с достоинством значительного лица произнес Пудров, - ...но за экслюзивное интервью с памятником все бы отдал...
- Да уж... А как ты это себе представляешь? Думаешь, он разговаривает? Может он, как статуя Командора - только мочить может..., - предположил Шорохов.
Между тем, президент закончил пламенную речь.
К микрофону подскочил Шныркой, но его уже никто не стал слушать - настолько все были взбудоражены неральным исчезновением монумента.
- Конечно, надо ковать бронзу, пока она горяча...- говорил Пудров, направляясь вместе с Шороховым в близлежащее кафе "Пирамидон", - но как это сделать?
- Дима, у тебя один пиар на уме! Ты хоть понимаешь, что происходит? Ведь памятник реально сошел с постамента! По настоящему! - казалось, Шорохов сам только что выглянул из журналистской шкуры и начал осознавать происходящее.
- Да ты чего, Андрюша? Сам же только что об интервью мечтал!
- Ну хоршо, а где он сейчас по-твоему?
- Кто?
- Кто-кто? Пушкин, вот кто!
В этот момент приятели увидели за окнами "Пирамидона" скачущих мимо конников - все это напоминало сцену из кинофильма о пушкинских временах. Пудрову даже почудился блеск кирас, мелькание перьев на шлемах и киверах, хотя на самом деле это был обыкновенный наряд конной милиции.
- Смотри, смотри! - толкнув Дмитрия локтем, пораженный Шорохов указывал за окно. Приглядевшись, Пудров застыл
- то, что он принял сейчас за галлюцинацию, оказалось объективной реальностью. Гренадеры следовали за кирасирами, гусары - за гренадерами, за ними гарцевали казаки с копьями и шашками наголо. Потом показался отряд девушек-всадниц - знаменитое спец-подразделение морковских амазонок, подчиненных непосредственно мэру Лошкову.
Разноцветные ирокезы, золотые цепи и металлические шипы свирепых наездниц сверкали, переливаясь в свете фонарей.
- Thats amazing! - зашептал Пудров, понимая, что происходит нечто невообразимое. Он инстинктивно встал, и схватив за руку оторопевшего Шорохова, выскочил на Зверскую, усеянную конскими яблоками. Народ на площади рассеялся, лишь телевизионщики загружали в рафики свою аппаратуру.
Шорохов с Пудровым тоже сели в машину, и давя навозные колобки, проследовали за блистательной кавалькадой по направлению к Праздной площади.
Над городом сгущалась гроза... Свежий ветер тревожил юную листву Чистотрудного бульвара, сдувая мусор со скамеек на аллеи, и дальше, к Малофейке. В эту ночь морковская студенческая молодежь стекалась к "Бякам", где должен был состояться концерт культовой петропольской группы "Корявые". В самом клубе, как всегда, было не протолкнуться и можно было задохнуться от табачного дыма. Весь двор, запруженый толпой, гудел от молвы.
Вдруг как будто сильнейший порыв урагана сдул всех с мест и разметал в разные стороны. В ворота вошла огромная темная фигура в сопровождении пестрой свиты. Быстрым шагом они прошли двор и спустились в подвал, откуда уже неслась разудалая песня :
- Больше не бросаю палку
Заебался я давно
За тебя, родная Галка
Поцелуй мое гавно!
Пьяная публика восторженно подпевала нестройными голосами, несмотря на чудовищную тесноту, парочки традиционно целовались по углам, а известный художник Коля Пиздочесов, никем не препятствуемый, методично разбивал об стену бутылку за бутылкой. Он был в рваной майке, домашних тапочках и невнятно бормотал грязные ругательства.
Увидев Пушкина и его свиту, охранник на входе глуповато улыбаясь, произнес дежурную запретительную фразу, но тут же, оттесненный мощной дланью Гения, ушел в тень. Войдя, Александр Сергеевич сразу же обратил внимание на пьяного Пиздочесова, и обращаясь к Пугаеву, грозно произнес: Вот этого я помню! Был в ту ночь среди прочих. Но трость не он отпилил... И схватив обезумевшего от страха, но так и не протрезвевшего художника, легко приподнял его над полом. Музыка заглохла, по подвальчику разнеслись крики: Пушкин! Пушкин!, и часть публики в панике повалила к выходу. Между тем болтавшийся в руке Пушкина, Пиздочесов потерял последние остатки воли и обмяк. Александр Сергеевич бережно опустил бездыханное тело Коли на освободившееся место, а Азия стал брызгать ему в лицо водой, набрав ее в рот из стоящего на столе недопитого стакана.
- Ну, признавайся, нечисть окаянная, где содельники твои? -
прогремел Поэт, когда художник очнулся, - куда трость мою дели, отребье басурманское?
- Че...Чечены..., - только и смог выдавить из себя Пиздочесов, и зарыдал навзрыд.
- А ну молчать, сука! - заорал мгновенно вошедший в роль Пугаев, - говори, кто куратор проекта?!
Мокрое лицо Николая смертельно побледнело.
- Коля, ты же умный мальчик, ты же видишь, что с ним шутки плохи! - задышал ему в лицо Бандера, кивая на замерший в торжественной позе памятник.
- Об...Обезиано - куратор, - икая, промямлил Пиздочесов, -
- а художники - Об...Обоссовский, Компромати и Женский...вроде бы.
- А ты-то сам что, на стреме стоял? - язвительно спросил Азия, снова с холодком в душе вспомнив свои с Порнуфриевым подвиги.
- Да я...я вообще там случайно оказался! Разве бы я мог такое...? Это все они...Они! - и художник разрыдался пуще прежнего.
- А что ты там про чеченов плел? - продолжил Азия
- Чечены? Снова они! И ныне, также как и прежде! - горько промолвил Пушкин.
Пиздочесов неожиданно замолчал. Его лицо в этот момент выражало лишь желание бежать куда глаза глядят, но Коля понимал в то же время невозможность осуществить этот план.
- Проект чечены какие-то заказали... Как теракт... Они же и бабок Обезиано дали... Все вроде бы через Чулпан-галерею проходило... А кто конкректно? Не знаю... Может, Умат Швабраилов? А может, и кто другой... Я честно не знаю...
- Говори, где сейчас эти социал-предатели? - крикнул Азия и схватил Пиздочесова за грудки.
- Да ты не горячись, болезный! Чего это ты так разошелся? Сам-то разве не одного с ними поля ягода? - возмутился Пушкин и отстранил Пугаева мягко , но уверенно.
- Александр Сергеич, да этих подонков морковских вообще вешать надо... Злости на них нет..., - не слишком уверенно пробормотал Азия, затравленно озираясь на разом помрачневшего от этих слов Бандеру.
- Ну и подлюга ты, Петруха! Всегда знал, что ты жополиз и курва. Хоть сейчас бы о совести вспомнил, удод пестрожопый!

33 хокку о чае
Паттернизм
sergei_anufriev
33 ХОККУ О ЧАЕ


С гостями пью водку
С друзьями вино
Наедине-чай



Чем старше бумага
Тем ближе к чаю
А знаки-к чаинкам в нем


Осенний вечер
Чай на огне
За стеною-цветы



Что беспредельно в чае
То беспредельно и в нас
Поэтому вместе всегда


Утром мяту собрать
Бросить в чайник
И залить кипятком своей души


На свитке-даос
Безмятежно спит
Над пропастью в горах


Зеленый чай -
- как осеннее небо
перед закатом
в чистую погоду


Теплый чайник
На улице прохлада
Не это ли Великое равновесие?


Паучок висит над чашкой чая
Аромат вздыхает
Блестит паутина



Чай-дитя цветов
Памятник им
в нашем сердце


Мелисса в чае
как чистый месяц
в холодном небе


Кто слышал
как в чайнике
распускаются лепестки?


Ах,золотые дни!
Чистые небеса
Крик журавлей в тишине


Закипела вода
За окном потемнело
Выпить чаю,
сидеть в полутьме



За чаем
Тихо проходят дни
и осень в душе наступает


Когда варится чай
Будто все застывает
лишь быстро темнеет вода



Развернул свиток-
-он цвета зеленого чая
И я заварил зеленый чай


Что можно сделать
вернувшись с моря?
Поставить чай на огонь


Вот и вечер пришел
Во всем доме нет света
Взойдем на крышу
где восходит Луна


Крепко заваренный чай
заставляет Луну
смеяться


Не смотри в глаза
Любящих чай и цветы
Ибо ты не достигнешь дна


Туман
Гудок маяка
Глоток горячего чая


Часто ли бывает
Чтобы вкус чая
Делал мысли твои золотыми?



За чаем
появляются думы без границ
Так спокойна его гладь



Лунный блеск в паутине...
Это море шумит
или осенние листья?


Чай отражает
солнечный зайчик на стену
и зрачки за ним бегают,
словно во сне



Чайник-вместилище сердца
Хочется опустошить его
Выпивая душу свою до дна



Будем с тобою
Пить чай в тишине
Ведь чай-это темный огонь



Чашка чая
как сокревенное озеро
перед внутренним взором


Чай ночью
это такая тайна
о которой не рассказать


Осени скрижаль-это чай
Пью его-и как листва золотая
Шумит мое сердце


Чай-это Рай
и нет конца и края у него
в чашку свою загляни



Ночью пить чай
различая предметы во тьме
Различая вкус и аромат


Одесса 1996г.

Стихи
Паттернизм
sergei_anufriev
В мире нет ничего, кроме Бога
В мире пусто и одиноко
Бог стоит табуреточкой сирой
Посреди нетварного мира

****************************************

Как давно на свети люди
Добираются до сути
Забывая,что на свете
Ничего нет,кроме сути

***************************************

Мы живем в пост-советскую эпоху
Когда уже всем давно все-похуй

**************************************

Журавль в небе крикнул вдруг
Синица выпала из рук
И как ее влечет Земля
Так небо кличет журавля

************************************

Если булочки расслабляет все на свете
Станут все равны-и взрослые, и дети

*******************************************

Мы живем в море,где правит Капитан

**********************************************

Если не то,то это,если не это,то то

***********************************************

Как ни крути-Земля вертится !

*************************************************


Скачет легкий Разум
По пустым холмам
Скачет незаметно
Приближаясь к нам...

_Ты скажи нам,Разум
Не кривя душой
Чем тебя кормили
Что такой большой?


Отвечает Разум:
-Уж не помню,чем
Что мне не предложат
То немедля съем


Я пустой орешек
Показал ему
Разум устыдился
И ушел во тьму...

*****************************

Водят тебя за нос-
-Проведут и заново
Тянут тебя за язык-
-Не отвалится,привык
Взяли тебя за живое-
-А зачем тебе такое?
******************************

У тебя есть время
Дать благое семя
Растить свое племя
Сунуть ногу в стремя
Слить юдоли бремя
Выйди через темя

*************************************
Покой
В тиши заветных кабинетов
Нашумной площади людской
Ночью и днем, зимой и летом
Для нас важней всего - покой

В плену у музы дальних странствий
В уюте жизни городской
В изменчивости, постоянстве
Для нас важней всего - покой

В спирали виража крутого
Или на плоскости сухой
Средь своего, среди иного
Для нас важней всего - покой


Во всплеске бури,в блеске молний
В тени деревьев над рекой
Во сне и наяву,запомни-
-Для нас важней всего покой


И если что-то не в порядке
Чего-то нету под рукой
Найдешь слова в своей тетрадке
"Для нас важней всего-покой !"

****************************************

Там палач за Аппалачами
Чинит парус надувной
Чипполино в поле прячется
Чуя ветер неземной

За плечами чудо-чайная
Круче чайных всех чудес
Разве чачу гнать в отчаяньи
Чадя дымом до небес?

И сомнение до трещины
Разогнать на всем скаку
Чтобы сны могли бы вещие
Видеть на своем веку

Разве главными проспектами
Все проходит, как парад
Иль тенями незаметными
Пробираясь наугад?

Тропами да огородами
Тень бросая на плетень
Меж похоронами - родами
В бесконечной суете.

Только моряку не плачется
Пусть пройдут хоть все года!
Ведь в его природе прячется
Путеводная звезда!

*********************************************

Ветви деревьев протянуты к югу
Вслед улетевшей листве и птицам
Вздыхает осенний ветер...

Этика художественной среды
Паттернизм
sergei_anufriev
1. Искусство, его творец, и его среда - высшая ценность для каждого, кто так или иначе учавствует в худ.процессе.

2.Свобода проявления - необходимое условие функционирования худ.мира.

3.Цеховой принцип организации худ.сообщества - единственно возможный показавший самое высокое КПД за всю историю искусства.

4. Тайна - как стержень, удерживающий искусство от превращения в профанный род деятельности.

5. Перспективность - достаточное условие для развития худ.процесса.

6.Ритуал и игра - формы организации худ.репрезентации.

7.Такт и вежливость - оптимальная форма отношений в худ.среде и вокруг нее.

8.Почитание и уважение - единственная форма отношения арт-функционера к худ.среде.

9.Посвященность и взаимопонимание - первичное условие пребывания в мире искусства.

10. Художник должен любить своих учителей, продолжая их дело, воспитывать себе смену для продолжения дела.
Но он не должен быть снисходительным к арт-функционеру, помня о своей первичной роли в искусстве.

11. Арт - функционер должен посвятить свою жизнь искусству, и помнить о своей вторичной, вспомогательной, обслуживающей роли в этом процессе.
История искусства доказывает справедливость такого подхода.

12. Галерист должен забыть о коммерческой задаче и осознавать сверх - задачу - помощь художникам, участие в росте и развитии культуры.

13. Куратор должен помнить о своей роли посредника и никогда не ставить личные задачи выше задач искусства.
Дирижер не главнее композитора и музыканта.

14. Музейщик должен превратить музей из Некрополя в пространство динамичного худ.процесса, спонтанное и притягательное, и перестать быть гробовщиком.

15. Критик должен быть пропагандистом художественных идей, глашатаем, оратором и трибуном худ. сообщества, а не лакеем буржуазии, не имеющим своего взгляда на вещи, пишущим на потребу заказчика.

16. Коллекционер должен помнить о том что искусство - единственная для него возможность попасть в Царствие Небесное.
Учитывая неблаговидность своей роли, он никогда не должен рассматривать искусство как стиральную машину для отмывания своих грязных, кровавых денег, тем паче не имеет права использовать искусство для собственных амбиций.

17. Он для искусства, а не искусство для него.
Ни в коем случае он не может ставить кого-то в искусстве в зависимость от своего капитала.
Вместе должны осознавать,что объединение , усилий и субординация - это единственное, что спасет арт-мир от Хаоса и распада, который мы видим сейчас.
Смерть искусства, придуманная еще дадаистами, все таки наступила.

Ура! Да здравствует новое искусство !

С.Ануфриев, декабрь 2009

МУСАРТ
Паттернизм
sergei_anufriev
« Если нам станет плохо, то мы будем знать,
что нет никого, кто жиреет в то время, когда мы голодны ! »
Ю.Олеша «Три Толстяка»


Дорогие друзья ! Всем известно, что астральное поле мировой культуры ныне затянуто беспросветными свинцовыми тучами.
Герой нашего времени - художник, новатор, творческая личность-полностью запрещен и уничтожен во всех смыслах. Вместо высочайшего уровня разработок в современном искусстве мы видим адскую картину, где приемлем лишь мертвый художник (цены на него больше) всеми устремлениями правит лишь чистоган. Галеристы открыто признают, что их интересуют лишь прибыли. Кураторы, критики и прочие функционеры пользуются плодами наших побед - они отняли все, что помогало нам выжить . Вместо нас они ездят на выставки по всему миру, получают наши деньги - а ведь мы спокойно распоряжались своими делами без посредников. Да, советское неофициальное искусство выполняло свою миссию в политической игре тех времен, но ведь это героизм ! Своей борьбой мы проложили путь всякой сволочи, сделавшейся посредниками, и превратившим нашу лабораторию в бессмысленно -тупой балаган для богатых, которые, будучи жлобами, предпочитают намазюкать что-то и объявить себя художником, нежели помочь умирающей бесценной культуре.

Читать дальше...Свернуть )

Московский Концептуализм
Паттернизм
sergei_anufriev

Поскольку НОМА- это сообщество радикальных индивидуалистов, я чувствую необходимость, как часть этого общества, высказать свое личное мнение о московском концептуализме.
Прежде всего, хочется отметить, что его нельзя рассматривать только как историческое явление. И сейчас деятели этого направления продолжают вести свои разработки.
Читать дальше...Свернуть )


?

Log in

No account? Create an account